Солнце пробивалось сквозь солому крыши. Пыль плясала в полосках света, оседая на пустую кровать родителей. За дверью застучали, пока я лежал, не шевелясь и глядел в потолок.

Как обычно, первым начинает Лом, бьёт громче всех, чтобы привлечь остальных. Больно им нравится колотить меня, когда смотрят другие, так они чувствуют, что ещё лучше.

Как можно быть таким верным и одновременно безмозглым? Просто куча мышц. Скажут «бей» — бьёт. Скажут «стой» — стоит. Он даже не смотрит, куда бьёт, лишь косится на Эира, ловит ободрительный кивок. Ничего своего. Даже злость заёмная.

— Рейланд! — заорал снова Лом. — Папочка с мамочкой тебя не защитят!

Я перевёл взгляд на их кровати рядом. Покрывало лежало нетронутым, точно так же, как два года назад, даже складки от тела матери так и не расправились. Я потянулся было их разгладить, но рука замерла.

Опустил ноги на глиняный пол. Холод обжёг ступни, будто в кожу воткнули иглы. Я пересчитал трещины на полу, чтобы не сорваться с места и не распахнуть дверь прямо сейчас. Встал и подошёл к кадке.

Зачерпнул воду. Ледяная, от неё тут же свело лицо. Капли стекли по волосам и упали на пол. За дверью стук стал громче: теперь били в четыре руки, Эир подключился.

— Выходи, выплевок воров! — заорал он. — Время отвечать за родителей!

Вот и он. Главарь. Наши ребята слушаются его, даже когда он молчит, в рот ему смотрят. Они всегда начинают одинаково: сначала звук, потом толпа и демонстрация своей силы.

Я не спешил, побоев всё равно не избежать. Но хотя бы момент — мой. Если сегодня я и сдохну, то не по их расписанию, а они — по моему.

Подошёл к стене, снял куртку отца с крюка, накинул на плечи. Рукава упали до кончиков пальцев. Закатал один раз. Второй. Всё равно сползали. Носом упрямо искал запах отца — масло для железа и кожа. Почти пусто, как и дом.

Куртка охотника на сыне воров? Теперь это не уважение, хоть она из отличной кожи, но никто из них даже не подумал бы её снять. Вещи «предателей» здесь считают проклятыми. Тронешь, и сам станешь изгоем. Зато бить сына воров прямо в этой куртке — святое дело. Запах отца почти выветрился, а разговоры — нет.

Но сегодня я хотя бы попробую сделать так, чтобы один из них перестал смеяться.

Я вытащил из кармана лепёшку, припрятанную со вчера. Откусил. Жевал, давясь сухим тестом, заставлял себя проглотить. Вчера я принёс норму и получил две: одну съел вечером, вторую оставил на утро. Так каждый раз, когда выполняю то, что требуют.

Одна лепёшка — за четыре камня. Норма — восемь. День ада — за два кружка теста. Голодным я отключусь после пары ударов. Доставить им такое удовольствие? Нет уж.

Крошки осыпались на пол. Я наклонился и собрал их не из жадности, а из злости. Это моё.

— Не выйдешь сейчас… Тарим вытащит! — словно уговаривал меня Лом. — Хочешь в два раза больше получить?

«Знаю», — ответил.

Подошёл к двери и взялся за засов. Дерево тёплое под пальцами, я сам вырезал его в прошлом году. Дёрнул — не открылось. Засов рассохся, заедает. Я дёрнул сильнее, и дерево поддалось с хрустом. Потянул дверь на себя.

Свет врезал по глазам. Я прикрылся ладонью, прищурился. Мир сузился до щели между пальцами. Крики стихли. На секунду повисла тишина. Они всё ждали этого момента.

— Наконец-то! — обрадовались те, кто пришёл посмотреть.

Я шагнул за порог, и тут же удар в живот. Воздух выбило, я согнулся пополам.

Они всегда так начинают. Всегда первым — Лом. Как будто у него в башке только эта команда.

Я бросил локти к вискам. Кулак врезался в ухо. Небо и земля поменялись местами. Я упал и попытался сжаться в комок ещё в воздухе.

Спиной встретил жёсткую землю. Я свернулся, прикрыл голову и бока, туда бьют чаще. Удар в спину. Ещё в бок. Рёбра ныли, но вроде целы. Сломанные я знаю, там боль другая, острая, не даёт вздохнуть.

Я считал удары и ждал момента, когда Эир подойдёт ближе. Он всегда подходит, когда толпа уже на месте.

Три. Четыре. Пять.

— Шалхов, выродок! — Эир уже был почти рядом.

«Иди ближе», — бубнил про себя.

Шаги зевак. Шёпот. Смешки. Вот ради кого это всё и было.

— Подними его, — приказал Эир Лому.

Меня схватили за запястья и подняли. Рука Лома сдавила как клещи. Я болтался в воздухе мешком. Он даже не напрягался. Я для него — вещь. Пот на запястье сделал своё.

Одна рука выскользнула из захвата, а они даже не дернулись. Им и в голову не приходит, что «вещь» может ударить.

Эйр подошёл. Два шага. Его лицо близко. Блестящие от безнаказанности глаза, сломанный нос, пушок под губой. Свободная рука нырнула в карман. Пальцы сжали камень. Ладонь вспотела, камень заскользил.

— Признавайся, куда сбежали родители? — спросил он в тысячный раз.

Давай. Ещё чуть-чуть. Подойди ближе. Длины хватит, вгоню камень ему в глаз. Потом Лому в шею. Пусть хоть раз они узнают, что я не только мешок для битья.

Я потянул руку из кармана и занёс для удара.

— Рейланд! — закричали.

Толпа дрогнула, кто-то протиснулся вперёд. Я перевёл взгляд.

Голубые глаза. Айна. Лицо белое, мокрое, будто она бежала сюда. Губы дрожали, она качала головой.

«Прошу. Нет», — сказала девушка без звука.

Эир заметил её. Улыбка стала тонкой, плечи расправил, как перед добычей. Айна протиснулась ближе, её задели локтем, она едва устояла.

Айна рванулась ко мне и вцепилась в рукав на запястье.

— Не надо… — выдохнула она, захлёбываясь. — Пожалуйста…

Камень дернулся в ладони. Острый край съехал. В ту же секунду Лом, услышав её крик, просто дожал хватку. Ладонь другой руки онемела. Удар уже не получался. Не в глаз. Не чисто.

— Покрываешь? — процедил Эир мне, любуясь тем, как плачет Айна. — Какой верный…

И шибанул мне в голову кулаком. Боль взорвалась в черепе, звон разорвал уши, мир поплыл. Темнота.

***

Что-то хлопало по лицу: глухо, ритмично. В висках стучало, словно внутри поселился рой.

— Рейланд… — донёсся голос.

Я втянул воздух и ощутил на языке железо и пыль. Открыл глаза, и сквозь мутную пелену проступило лицо: размытое, дрожащее. Светлые волосы, собранные в косу, слишком большие голубые глаза, а в них — испуг.

— Рейланд?

Я моргнул, пальцы шевельнулись, потом ноги. Почувствовал, что земля под спиной уже тёплая, да и солнца припекают. Опять опоздаю?

— Ты пришёл в себя? — в её голосе звенела тревога.

— Да, — хрипло выдохнул я. Горло сухое, будто песком набили.

— Поднимайся, — она понизила голос до шёпота, оглядываясь по сторонам. — Вставай быстрее, пока они не решили вернуться. Или старейшина не наказал за то, что ты отлыниваешь от работы.

Тело было ватным, словно чужим. Перевернулся набок, сплюнул сгусток крови в пыль. Айна невольно протянула руку. Перед лицом её чистая, тонкая ладонь. Я оцепенел, если кто-то увидит, что дочь уважаемого охотника помогает выродку воров… Не только у неё, но и у семьи будут проблемы.

Не взял руку, упёрся ладонями в землю, стиснул зубы и поднялся на колени. Камешки впились в кожу. Перед глазами плыли чёрные мушки, заставил себя остановиться и переждать головокружение. Мир медленно встал на место. Поднялся, покачнулся, но удержался на ногах.

— Опять по голове, — она быстро оглянулась на улицу.

— Знаю! — повысил голос, но слишком резко, голова заболела сильнее. — И если бы не ты, то сегодня одним шалом стало меньше, а может быть и двумя.

Осторожно коснулся затылка, нащупал огромную горячую шишку. Липко, мокро, но кость вроде цела. В памяти всплыли слова старого лекаря, что уже покинул этот мир: «Ещё один такой удар, парень, и ты либо не проснёшься, либо станешь дурачком».

Повернул шею, проверил. Хрустнуло, но двигается.

— Прости… — опустила Айна свои глаза. — Я просто… не хотела, чтобы ты пострадал.

— У тебя вышло, — хмыкнул.

— Нужно было остаться дома, — зашептала Айна, наклоняясь ко мне. Уловил запах трав от её волос. — Ты же слышал их голоса? Знал, что будет дальше?

— Прятаться? — впился в неё взглядом. — Сколько? Всю жизнь? А еду мне кто даст?

Айна поджала губы, в её взгляде смешались жалость и раздражение. Она не понимала, ей не понять. Пропуск работы — это лишение пайки. Желудок тут же свело спазмом, напоминая о жалких крохах, которыми я питаюсь.

— Тарим снова останавливался у нашего дома, — тихо сказала она, не глядя мне в глаза. — Так зыркал на отца… и сказал, что он следит за ним. А потом плюнул и улыбнулся, грозя кулаком. Отец, поэтому вчера напился. Кричал, что лучше бы он никогда не знал твою семью.

Я промолчал. Что здесь ответишь? Её родители раньше дружили с моими, до того как они якобы украли артефакт деревни и исчезли, бросив меня одного. Теперь дружба с предателями, пусть и прошлая, стоила дорого.

— Передай ему… чтобы забыл, что я существую, — наконец, ответил я. — Так ему будет проще.

— Дурак, — она резко дёрнула плечом.

Её взгляд упал на землю. Я опустился и забрал своё оружие, положил его обратно в карман.

— Я видела, как ты его сжимал, — прошептала она, и в голосе прорезался страх. — Когда Лом тебя держал. Хорошо, что ты сдержался.

— Вот здесь я не согласен, — чуть мотнул головой.

— Выкинь его, прошу, не давай им повода.

— Нет! — отрезал.

— Рейланд, ты не понимаешь? — она схватила меня за рукав куртки, забыв об осторожности. Пальцы держали ткань. — У Эира восьмая ступень зерна! У Лома — шестая! А ты? Ты… — её голос стал тише. — Пустой…

Это слово хлестнуло больнее, чем кулак.

— Если ты пустишь камень в ход… — продолжала она сбивчиво, голос задрожал. — Хоть царапину оставишь на Эире… Тебя не просто убьют. Тебя будут свежевать живьём, и никто не вступится, даже моя мать. Нельзя просто так убить будущих охотников деревни. Я не хочу, чтобы ты умирал.

Я мягко отцепил её от своего рукава.

— Мне плевать, Айна. Пусть убивают, но одного я заберу с собой, а лучше двух. За родителей, за эти два года ада.

Она отшатнулась, словно я её ударил. В голубых глазах застыли слёзы.

— Ты такой, как они! — бросила она мне в лицо. Я замер. — Думаешь только о себе и своей мести, — её голос дрожал от обиды. — А о том, что будет с нами, когда ты кого-то прирежешь? Тарим нас со свету сживёт за то, что родители дружили. Скажет, что это мы дали тебе оружие. Ты хочешь и мою семью уничтожить, раз своей нет?

Это был удар под дых и посильнее, чем мог бы вмазать любой практик восьмой ступени. Воздух застрял в горле. Острая грань камня упёрлась в центр ладони. Я надавил на неё. Физическая боль понятнее той, что принесла Айна. Я отомщу обязательно…

Только когда из-за моих поступков не пострадает единственная семья, которая относилась ко мне хоть как-то по-человечески.

Все эти издевательства нужны только для одного: чтобы все увидели, что будет с теми, кто пойдёт против деревни, против старейшины. Моих родителей нет, чтобы это показать, зато есть я.

— Послушай... — начал, но не нашёл слов. Айна уже отвернулась, вытирая злые слёзы рукавом.

— Иди уже! Тебя искали, снова задержался и останешься без еды.

Она сунула руку в карман и быстрым, нервным движением пихнула мне что-то в ладонь.

— На, приложи к шишке. Это мазь отца, если он узнает — убьёт меня.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстро зашагала к своему дому, ни разу не оглянувшись. Не о том она думает, скоро у неё должно пробудиться зерно, как раз возраст подошёл. У неё даже задерживается.

Я разжал ладонь, а там маленькая тряпица, пропитанная чем-то резко пахнущим. Заживляющие травы? Сжал её в кулаке, запах перебил запах крови и пыли. Приложил к шишке. Кожу тут же обожгло болью, а затем острая резь сменилась прохладной пульсацией. Мазь не исцелила меня разом, но гул в ушах стих. Тело всё ещё ныло, а ноги казались ватными, но я хотя бы мог идти ровно.

Вспомнил, как мы, маленькие, с Айной тайком от родителей бегали к руинам, прятались, играли там. Она всегда заходила дальше всех остальных, залезала в такие места, куда парни по страже боялись. Но это всё осталось в прошлом.

Побрёл по деревне. Прошёл мимо колодца, где стирали женщины. Они тут же замолчали, когда я оказался рядом. Одна сплюнула мне под ноги. Ничего нового. Другая отвернулась, прикрыла дочку рукой. Девочка маленькая, года четыре. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не понимала ещё, что нужно бояться не меня, а Тарима. Мать шикнула на неё и ждала, пока я пройду.

Теперь мимо кузни. Дым, стук молота. Кузнец даже не поднимает головы, а ведь раньше он помогал моему отцу и был его подмастерьем. Теперь я для него воздух. Молот бил по наковальне ровно, размеренно. Кузнец работал не отвлекаясь. Раньше окликнул бы, спросил, как дела, угостил бы водой. Теперь только стук молота. Железо о железо, ритмично, глухо.

В центре деревни стоял руинный камень, вбитый в землю. На нём всегда меряются своей ступенью.

Двое мальчишек толпились рядом, по очереди прижимали ладони и ждали. На камне оставался след — бледный, как грязь, или чёткий, как ожог.

Я прошёл мимо, не замедляясь. Пустые к чаше не подходят.

Эйр однажды прижал ладонь — и отпечаток держался, пока он смеялся. Тогда все зашептались: «Восьмая… в таком возрасте?».

Камень помнит силу лучше людей.

Вышел из деревни, и словно большая часть моих проблем осталась там, за спиной. Вот они, мои руины. Тряпицу от Айны убрал в карман, головокружение прошло, как и боль от ударов.

Забрался на камни и начал по ним прыгать, продвигаясь всё глубже и подальше от остальных. Пусть мне предстоит тяжёлый труд, и руки все в шрамах, зато там меня никто не достает.

Прыгал осторожно, однажды уже подвернул лодыжку, неделю хромал. Услышал голоса других работников, они трудятся ближе к воротам, так камни таскать удобнее. Мне такие места не дают и посылают дальше, да я и не против, лишь бы ни с кем не встречаться.

Кто-то ругался, кто-то смеялся, обычный рабочий день для них. Прыгнул на следующий камень. Нога соскользнула. Руки дёрнулись в стороны, ища опору, поймал равновесие. Камень подо мной предательски скрипнул.

Добрался до разрушенной колонны, что валялась на земле. Спрыгнул и прислонился к ней спиной. Почему-то мне рядом с камнями спокойно, словно только они умеют понимать и слушать.

Закрыл глаза. Тишина, и только ветер свистит между обломков, сухой, тёплый. Пусть лучше камень трёт спину, чем чей-то кулак.

В руинах всем плевать, кто я — пустой, шалхов-выродок, сын воров. Камню всё равно, украли ли мои родители артефакт или старейшина соврал, лишь бы держать всех на цепи.

В деревне всё просто: у кого есть зерно — тот человек. Чем выше ступень, тем громче голос, тем больше мяса в миске и тем ниже тебе кланяются. У охотников — минимум пятая или даже шестая, у Эира уже восьмая. Даже одноногий Фирн с его проклятым характером и тот на третьей. Один я — Пустой, ноль, ошибка.

С Пустым, а тем более с сыном воров, можно делать всё: бить, плевать, лишать пайки, заставить таскать камни дальше всех. Удобно, раз Тарим сказал, что мои родители украли артефакт деревни и сбежали, и никто больше не спрашивает, так ли это. Зачем думать, если есть виноватый. Пинай его, и толпа не забудет, чем кончается непослушание.

Вот только я не могу сказать: «Мои родители не воры». Не могу спросить, что вообще за артефакт, который они якобы украли. Пустых не слушают, но это пока. Раз я ничто, то от меня не ждут угрозы, удара.

У меня есть и другой план, раз я прямо не могу убить Эира и Лома. Иногда они тоже заглядывают в руины, конечно же, не по доброй воле. Когда провинятся, их гонят сюда на работу, как меня. Они каждый раз пытаются найти меня, но руины не двор. Здесь шаг в сторону и уже не видно.

А я знаю эти камни лучше, чем их лица. Знаю, где плита держится на честном слове. Где колонна легла так, что стоит её задеть и поедет.

Мне не нужно победить их силой. Мне нужно, чтобы они побежали за мной туда, где сила не решает. Стоило представить это, как внутри стало тепло. Не радость, а спокойствие. Их кровь лишь вопрос времени. А вот Тарим… с ним нельзя ошибиться. Но и для него найдётся способ.

Постоял так минуту, может, две. Дыхание выровнялось, боль окончательно притупилась. Снял куртку и аккуратно её сложил. Вытер пот со лба, солнца уже высоко. Эйр украл у меня время, и теперь я не успею принести свою норму в восемь больших камней.

И ведь помощник старейшины будет проверять и придираться. Сколько раз такое уже было? Вечно для них я ничего не делаю и объедаю всю деревню. Им удобно так думать. Норма одинаковая для всех, но когда её не выполняю я — это преступление. Когда не выполняют «свои» — просто плохой день.

Взгляд зацепился за руки, ладони всё в мозолях: старые, новые, полузажившие. Пальцы, искривлённые от постоянной работы. Ногти обломанные, грязь под ними въелась намертво.

Заглянул под колонну и нашёл припрятанный камень. Именно его я использую, чтобы дробить другие и получать куски поменьше, которые способен поднять. Приходится изгаляться, потому что у меня нет силы.

Мой камень нашёл месяц назад, с тех пор храню здесь. Тяжёлый, но в руку ложится хорошо. Подошёл к серой колонне с прожилками. Нащупал трещину, приложил свой камень, ударил.

Звук глухой, трещина дёрнулась, но не раскололась. Ещё раз. Руки гудели от удара, но продолжал. Ладони взмокли, камень заскользил. Вытер руки о штаны, взялся снова.

На третий раз трещина пошла глубже, на пятый — кусок отделился. Схватил руками и попытался поднять. Хрустнула спина, колени подогнулись. Слишком большой, нужно его разделить на две половинки. Вот только трещины нет, а это значит, что снова работать камнем.

Будь я на третьей ступени зерна, было бы куда легче, а если пятая или шестая… Смог бы охотиться с остальными, там мне бы давали не только лепёшки, но и куски мяса.

Вчера видел, как охотники вернулись с тушей. Запах жареного мяса разносился по всей деревне, тогда я чуть не захлебнулся слюной. Рот наполнился влагой. Проглотил, давя тошноту от голода.

А где десятая ступень, уже пускают за ворота города. И там уже совершенно другая жизнь, во всяком случае так говорят.

Город, его я видел только издалека, когда отец брал меня на охоту. Стены, башни, огни ночью. Для таких, как я, туда пути нет.

— Мечты… — хмыкнул и продолжил бить по своему камню другим.

Он соскочил и попал по пальцам. Содрал кожу, пошла кровь. Запихнул палец в рот и попытался остановить. Во рту тут же появился солёный привкус, тёплый.

Продолжил стучать. Я рассчитывал, что этот кусок будет поменьше и я успею притащить хотя бы шесть, а теперь не уверен и в четырёх, а они мне нужны.

Что-то двинулось около колонны. Перевёл взгляд и увидел… Тут же задержал дыхание. Это же шмыг — мелкая тварь, что ворует у нас зерно и сушёные травы. Длинный, худой, угловатый, будто собран из костей и хвоста.

Хвост у него мерзкий: голый, розовый, волочится по земле, будто отдельной жизнью живёт. Лапы тонкие, цепкие, он ими может ползать по стенам. Морда узкая, глаза мелкие и злые, всё время бегают. Смотрит не прямо, а исподлобья, будто уже что-то украл и думает, как бы ещё урвать.

Откуда он тут? Острый край камня впился в ладонь, приводя в чувства. «Еда», — вот что звучало в голове. Я не успею принести норму в любом случае, останусь без лепёшек или получу одну, и у меня не будет сил на работу. А если я пожарю и съем его, то…

Я перестал дышать, чтобы звук вдоха меня не выдал. Шмыг уставился на меня, а я — на него. Кажется, он понял, что против него задумали. Мелкое животное пискнуло и попыталось бежать.

Шмыг достаточно быстрый и юркий, поймать у меня его не выйдет, особенно среди камней. Но если… прыгнул вперёд, упал на него всем телом и придавил. Почувствовал, как тут же его зубы вгрызлись в мою грудь, ещё и когтями кожу царапают.

Боль была где-то далеко, в голове только мясо. Запустил руку под себя и схватил шмыга. Острые зубы впились в мякоть ладони, распарывая кожу. Боль обожгла руку. Выдернул ладонь из её пасти, тварь оставила глубокий кровоточащий след.

Ударил его своим камнем. Шмыг замолчал. Тело обмякло, перестало дёргаться. На секунду по плечам прошла горячая волна. Не от удара, а от того, что смог. Сжал зверька в ладони — тёплое, мягкое мясо. В ушах шумело, заглушая ветер. Пальцы мелко дрожали, но разжимать хватку я не спешил. У меня получилось, моя первая охота…

Тут же пришёл в себя, забрал добычу и бросился подальше. Спрятался среди больших камней, обычно сюда никто не заглядывает. После начинается степь, и там много тварей водится. Кроме охотников да пацанов, что хотят доказать свою смелость, никого не бывает.

Освежевал добычу своим орудием мести. Очень хотелось съесть сырым, но я помнил, как говорила мать, что нельзя есть тварь неприготовленной. Можно получить болезнь живота.

«Нож» всё-таки у меня оказался плохой. Резал неровно, мясо рвалось. Приходилось останавливаться и пробовать снова, но аккуратнее. Шкура у шмыга тонкая, а под ней обнаружился жир, немного, но есть. Слюна капала на тушу, вытирал рот рукой.

Огонь… вот что мне нужно. Выбрался из руин и осмотрелся — чисто. Бросился вперёд к ближайшим кустам, начал собирать сухие ветки. Хватал всё, что видел, одной рукой. Вторая всё ещё сжимала добычу. Эх, видел бы отец, как я поймал шмыга и его освежевал…

Набрал достаточно и вернулся к руинам. Спрятался за большой камень, положил животное и ветки. Разложил их, как меня учил отец. Достал из тайника под колонной кусок старого огневика. В этих руинах такого добра хватает, если знать, где искать. Ударил по нему своим рабочим камнем. Высечь искру одной здоровой рукой было тяжело, но с десятого раза тусклый огонёк наконец зацепился.

Я даже не заметил, как снова содрал кожу. Из места укуса всё ещё сочилась кровь. Пламя взялось. Жадно облизнул губы, нацепил тушу на ветку, разместил рядом с маленьким костром, которому я не дал разгореться сильнее.

Ждал и оглядывался по сторонам. Запах… бил прямо в живот. В голове уже прокручивал всё, что я скажу помощнику старейшины, как выслушаю его брань. И, может быть, даже получу палкой пару раз. Вот только сейчас мне было плевать.

Жир капал в огонь, шипел. Мясо темнело, покрывалось корочкой. Переворачивал тушу, следил, чтобы не сгорела. Пальцы обжигало, но терпел.

Еда… Мясо… Это даст силы, и завтра я сделаю норму. Перевернул шмыга, ещё чуть-чуть. Сдерживался, чтобы не впиться зубами. «Спасибо» деревне и её жителям — научили меня терпению.

Ещё один поворот мяса, желудок свело от ожидания. Проткнул шмыга и проверил готовность. Довольно кивнул и тут же вынул его из пламени. Поднялся и ногой затушил остатки костра.

Поднёс палочку с мясом ко рту. Губы жадно коснулись еды, зубы впились в мясо. Сок, аромат — всё смешалось. Откусил и проглотил. По телу пробежали мурашки, живот заурчал так громко, что я даже испугался.

Горячее мясо обжгло язык. Жевал и смаковал каждый укус. Когда мне ещё так повезёт?

Еда закончилась быстро, уже обгладывал косточки. На мгновение мне даже показалось, что всё хорошо: родители не воровали артефакт, как сказал старейшина, никуда не исчезали, и мы живём вместе. Мама ждёт меня дома и приготовит суп, отец продолжит учить меня охотиться.

Они однажды присели у моей кровати. В темноте отец казался старше, чем днём.

— Если нас не будет… не спеши верить тому, что будет происходить вокруг.

Он помолчал, подбирая слова.

— Станет тяжело, а потом... невыносимо. Будут твердить одно и то же, пока ты сам не начнёшь это твердить. И вот тогда ты поверишь по-настоящему. Потому что это будет уже твоё.

Ладонь легла мне на затылок: тяжелая, тёплая.

— Не давай им забраться к тебе в голову. Что бы ты ни увидел и ни услышал... Помни: мы тебя не бросали.

Мать погладила меня по волосам и сказала тихо:

— Если когда-нибудь услышишь меня — не пугайся. Значит, пришло твоё время.

Я тогда ничего не понял и лишь улыбался.

Моргнул. Руины вокруг и пустота. Я один.

После еды тепло поднялось в грудь и стало тесно, словно что-то мешало, странное ощущение, будто я на мгновение стал не пустым. Чтобы прогнать наваждение, собрал аккуратно косточки, из них можно будет приготовить похлёбку. Положил их в ращелину рядом, завтра заберу.

Посмотрел на камень, что нужно расколоть. Взял свой, особый и еще один. Всего несколько ударов, и я разбил надвое. Вот что значит, когда нормально подкрепился.

Удары шли легко, руки слушались. Камень раскалывался с первого, второго раза. Схватил половину камня и пошёл обратно к деревне. Сначала думал вернуться с пустыми руками, но лучше всё-таки что-то да притащить. Хоть моя ноша и была тяжела, но на сытый желудок она почему-то казалась легче.

Переступал аккуратно с камня на камень. Камень давил на руки. Дышал ровно, не задыхаясь, как обычно.

Уже вижу деревню и место, куда мы складываем камни. Если так пойдёт, то завтра все десять принесу.

— Эй! — крикнули мне. — Ты чего так долго?

Это был помощник старейшины. Я уже собирался спрыгнуть с колонны, держа камень в руках, как вдруг…

— Рейланд! — резко прозвучало в голове.

Перед глазами тут же всплыла мама, и она снова заговорила:

— Пора! Пробудись!

В груди что-то загорелось и запульсировало, меня словно дёрнули. Жар внутри, обжёг. Ноги тут же перестали меня слушаться.

Потерял равновесие и полетел с камнем вниз. Пальцы свело судорогой. Разжать их я уже не мог. Свист воздуха в ушах. Каменное дно руин летело навстречу. Удар.